Жара плавит остров с самого утра. Мое тело тоже мягчает, на бедра прилипла галька мелкой чешуей, легкие волны укачивают берег и хочется дремать. На горизонте море, муж, дочь. Они как всегда уплыли к своей любимой подводной горе. Я не решаюсь отправиться c ними: оцениваю взглядом расстояние — запаникую. Дочке двенадцать, она ниже и тоньше меня, но ей хватает сил добраться туда. А еще рядом папа, большой и надежный. И всем спокойно. Крошечные фигуры мужа и дочки появляются и исчезают. Они не больше плоского камешка в моей руке. Я глажу его пальцем и смотрю на них, пытаясь нащупать воспоминания. Когда я вот так доверяла своему отцу? Палец неприятно скользит, камешек остается холодным.

Мы с мамой и отцом жили в Якутске. Маму я видела два раза в день: рано утром и поздно вечером. В шесть утра она заканчивала варить суп, чтобы предложить мне его на завтрак. Уже в прихожей я ловила аромат специй и маминого шампуня. Я заходила в ванную после мамы и проводила ладонью по запотевшему зеркалу. Мне нравился этот жест, я представляла себя в рекламе зубной пасты, где от меня требовалось широко улыбаться на камеру. Вечером мама заглядывала ко мне в комнату спросить, как прошел мой день. Она приносила густой клубничный йогурт и чайную ложку,  оставляла их рядом с моими книгами на столе. У отца тоже было много книг, они стояли на полке в зале. Там же он хранил морскую раковину, которую давным-давно привез с юга. Он прикладывал ее к моему уху и говорил, что раковина хранит шум моря, я закрывала глаза и чувствовала соль на губах.

Мне было двенадцать, когда мы впервые остались дома вдвоем с отцом, — мама улетела в командировку на семь дней. Она долго готовилась к отъезду: налепила котлет, сварила борщ, дала соседке запасные ключи от квартиры и самым серьезным тоном обратилась к отцу: «не пей». Деньги на продукты мама оставила мне. Я всегда мечтала иметь много денег, чтобы каждый день покупать шоколадки, жвачки или нашивки на рюкзак. Наконец я держала в руках ту сумму, которой хватило бы на все сладости из киоска у дома. Но вместе с мамой улетела и вся легкость. Я знала: если отцу будет не хватать на коньяк, он обязательно заглянет в мой кошелек. Поэтому я распределила деньги по тайникам: в ящик с бельем, в карман весенней куртки и в «Энциклопедию юной леди». Мне предстояло прожить несколько дней наедине с человеком, который мог в любой момент сорваться. Когда мама уезжала, она дала мне не только деньги, но и пару наставлений: не связываться с отцом, а если он запьет, сидеть тихо в своей комнате. Но я решила, что до этого не дойдет, потому что со мной ему не захочется пить. Я смогу сделать так, что ему это будет не нужно и ни одной пустой бутылки я не увижу дома за время маминого отсутствия.

Пока мамин самолет набирал высоту, я уже сидела на уроках в школе и пыталась вспомнить, куда последний раз положила шахматы и нашла ли пешку, которая закатилась под диван? А картошка? Мама должна была купить, а если нет, мне придется самой идти в магазин, выбирать, взвешивать. Я застыла в своей растерянности, густой и липкой, как холодное желе. Учительница задала вопрос о древних греках и стала просматривать класс своим особенным взглядом. Он плавно передвигался по макушкам, следовал между рядами до последней парты и обратно. И вдруг остановился на мне и прилип. Со стороны казалось, что я не знаю ответа. Но мне просто было некогда думать о завоеваниях греков, я изо всех сил искала идеи, чем занять отца сегодня вечером.

Обычно я возвращалась из школы пешком, усталым шагом приминая заснеженное полотно. Следом за мной волочились мысли. Я думала о том, что было на уроках и строила планы на вечер. Но стоило мне оказаться у двери квартиры, как сердце начинало стучать так, словно я бежала весь путь домой. Я вставляла ключ в замок и замирала. Если дверь быстро поддавалась и впускала меня, то по телу разливалась сладкая слабость, пульс замедлялся и у меня, наконец, получалось глубоко вдохнуть. Отец был на работе, а значит — все было хорошо. Если дверь не открывалась и я не могла попасть домой, то мышцы каменели, напряжение сужалось кольцом вокруг запястий, шеи, живота. Отец опять закрыл на верхний замок, а значит пьян и не в состоянии думать обо мне. За дверью были слышны шаркающие по полу тапки и голос отца: он звал маму и что-то ей высказывал. Чтобы пробиться через его воображаемый диалог, я без остановки вдавливала кнопку звонка в облупившуюся стену. Выбора у меня не было: я знала, что внутри будет плохо, и все равно стремилась попасть домой.

Иногда дверь так быстро поддавалась, что я успевала обрадоваться. Но это было преждевременно, потому что потом я видела дубленку на пожелтевшем линолеуме, скинутую с отцовских плеч, рядом с ней — ботинки с поцарапанными носами. А сам отец спал за стеной. Хрупкая тишина дома сливалась с моим телом, и я сама становилась ею. Парящая над полом, без резких звуков, я перемещалась по квартире так, словно в ней спит младенец. Вместе с тишиной приходило спокойствие. Уже не нужно было думать о том, где он пропадает, не зарезал ли собутыльника, не замерз ли насмерть в сугробе. Все эти стоп-кадры стирал кислый запах перегара, сочившийся из-под двери зала.

В день, когда мама улетела, я принесла из школы идею приготовить вместе ужин. Отца дома не было — это хороший знак, значит, у меня есть время подготовиться, пока он на работе. Я скинула рюкзак и залетела на кухню, открыла нижний ящик гарнитура — картошка есть! Открыла дверцу сверху — масло есть! Схватила солонку со стола, слишком легкая — пусто. Я захотела позвонить маме и спросить, где же мы храним запасы соли. Я села на пол посередине кухни и подняла глаза на часы: отец уже скоро должен был вернуться, неужели все провалится из-за щепотки соли?

Он стоял в прихожей, трезвый и молчаливый. На жестких усах таял иней и выступали капли. Отец смахнул их красными пальцами и снял дубленку.

— Может, пожарим картошку? Все есть, я даже соль сбегала одолжить.
— Ну, тогда почисти сначала.

Я отлично подготовилась. На столе ждала посуда и ингредиенты — как в кулинарных шоу по воскресеньям. Не хватало только ведущих, рассказывающих смешные истории, — вместо них была я.
Словно первоклассник, который неправильно берет ручку, я взяла в руки нож, и так же коряво, как он пишет, почистила картошку.

— Хм, если бы твоя бабушка видела это... — Отец вытащил из таза с водой одну картофелину и держал ее двумя пальцами, рассматривая с разных сторон.

Бабушка вела хозяйство, которое кормило всю семью. Экономика была проста: чем меньше отходов, тем больше идет на обеденный стол, а не в мусорное ведро. Но почистить филигранно было непросто. Отец так умел. Я подвинула к отцу сковороду и налила масла на дно. Он нашинковал картофель и зажег газ.

— Бабушка на шкварках жарила. Лук еще приносила прямо с грядки. Помнишь? Ты, кстати, знаешь, что такое шкварки?
— Жирное что-то?
— Так, сейчас не соли. В конце я сам посолю.
— Это сало?
— Какое сало?
— Шкварки это сало?
— Ну типа того.

Когда все было почти готово, отец снял крышку, распылил щепотку соли по кругу и оставил сковородку на огне еще на пару минут. Мы поставили сковороду посередине стола и ели вилками прямо из нее. Мы делали так, только когда мама не видела. Вся наша общность с отцом, его семьей и сочными шкварками была в одной чугунной сковороде.

Как только мы доели, я сразу предложила поиграть в шахматы.

— Ой, заяц, давай не сегодня. Я устал.

Я поверила ему, – он действительно устал, поэтому покурит и пойдет спать. Он так и сделал: быстро заснул, трезвым и сытым, и даже не понял, что я его немного спасла.
Следующим вечером мы сидели в зале и расставляли шахматные фигуры. Два продавленных кресла, тяжелая пепельница на полу, пожелтевшая табуретка, на которую я поставила доску – наш домашний турнир начался. Фигуры оставляли на пальцах запах сигарет, как и все в комнате: обивка мебели, засаленное покрывало и даже крошки, потерявшиеся в швах кресла. Но я была готова к этой неопрятности.

— Студент, ты офицера своего спрячь. Смотри, вот же моя турка!

Уже взрослой я узнаю, что в шахматном мире турка — это ладья, а офицер — слон. Но тогда это не имело значение. Главное — я выиграла с ним целый вечер, хотя и проиграла три партии подряд.
Впереди были выходные, и расслабляться было нельзя. Я могла сесть, как сторожевой пес у двери зала и по запаху определять, что делает отец. Могла ходить за ним, следить, чтобы не нашел моих тайников с деньгами. Вместо этого я расслабилась и собралась на день рождения подруги. Теперь я сама была вынуждена лезть туда, куда спрятала деньги. Я закрыла дверь в комнату, бесшумно подошла к полке и аккуратно вытащила купюры из «Энциклопедии юной леди». Казалось, что он стоит за дверью и ждет звуков, которые выдадут меня. И квартира была с ним заодно: скрипучий шкаф, ноющая тумба, шепот книжных страниц. Я отсчитала пару купюр, поставила энциклопедию на место и выпорхнула из дома.

Вернулась поздно. Вставила ключ в замок и прокрутила. Дверь не открылась — было закрыто на верхний. Я начала звонить и успокаивала себя, что он просто смотрит телевизор, но сама себе не верила. Наш звонок был резким и неприятным, наверное, мама не меняла его как раз для таких случаев — когда нужно было разбудить пьяного. Я звонила, затем стучала кулаком и пинала дверь.

— Оля, Марина, щас, щас.

Дверь открылась, отец застыл в проеме, затем резко отшатнулся назад. Я обошла его и быстро направилась в свою комнату к письменному столу. Там меня ждали: стопка учебников, контурные карты, пластиковый стакан для ручек. Эти островки безопасности подтверждали, что у меня была другая, нормальная жизнь. Я включила лампу и принялась читать первый попавшийся учебник. Шаркающие шаги становились громче и объемнее, и вот уже опустилась ручка двери. Я вздрогнула, сейчас начнется. Где деньги? Почему ты не в школе? Где твоя мать?

Вдруг стало тихо — кажется, передумал и ушел в зал. Я встала со стула и направилась к двери, но не успев до нее дойти, услышала «МАРИНА». Он возвращался. Я прыгнула в кровать и сделала вид, что сплю. Отец вошел и стал тормошить меня за ногу:

— Спишь? Я сказал, спишь, что ли? Марина, МА-РИ-НА, ты что спишь? Не придуривайся.
Мне было противно от того, как заплетался его язык. Мне как будто было стыдно за него перед ним же только трезвым, образованным, остроумным мужчиной. Перед тем человеком, который уезжал в экспедиции и привозил домой породы скалистых камней. Перед тем романтиком, что прочитал всего Дюма и Жюль Верна. Перед тем молодым парнем с доброй улыбкой, за которого вышла замуж мама.

Наконец, он ушел к себе и затих. Я медленно подошла к залу, приложила ухо к двери и прислушалась: спит. Теперь я могла пройти до туалета, и до кухни, и обратно до комнаты. Бесшумно перемещаясь по темной квартире, я хранила наш покой, чтобы с каждой минутой сна отец трезвел и вновь становился собой.

Утром, когда я проснулась, отца уже не было. Я решила сделать уроки и убраться, пока никто не отвлекает. Но как только села за стол, среди бардака заметила «Энциклопедию юной леди». Я пролистнула ее — денег не было. Перевернула и потрясла  — пусто. Все забрал. Я опустилась на стул и посмотрела вокруг. Пусть полки и дальше задыхаются от пыли, кружки оставляют липкие круги, а клубок из колготок растет и поглощает в себя комнату. Наверно, так же и мама перестала планировать ремонт и создавать уют.

Когда отец вернулся, я уже чувствовала себя плохо. Тяжелое горло и слабость загнали меня в постель. Отец ввалился в комнату, пошатнулся и упал на край кровати рядом со мной. Я вытащила из-под него одеяло, обмоталась им, как мумия, и пошла в зал. Я опустилась на иссохшийся диван и мгновенно провалилась в сон. Папа на служебной буханке забирает меня из детского сада. В группе он открывает шкафчик, чтобы достать мою куртку, а ее нет — украли. Тогда он расстегивает пальто, берет меня на руки и прячет в нем. Мы бежим до машины, чтобы сесть поближе к печке и обсудить с мужиками, какая «скотина стащила куртку у ребенка». Я прижимаюсь щекой к папиному свитеру и мне тепло.

Я проснулась от холода. Белая лихорадка сотрясала мышцы и рассыпала острые горошины по коже. Хотелось пить. Но встать было невозможно. Я позвала отца в надежде, что он принесет мне воды. Откуда-то снизу послышалось слабое мычание. Отец лежал на полу, забросив руку на край дивана. Я натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Так мы и пролежали с ним до утра в одном на двоих бессилии.
Утром вместе с нормальной температурой ко мне вернулись силы злиться. Когда проснулся отец и попросил меня принести ему бутылку пива, я машинально кивнула и рванула на кухню. Я с такой силой дернула ручку холодильника, что тот покачнулся. Схватила запотевшую стеклянную бутылку и направилась в туалет. Отец не сразу сообразил, что я делала, и лишь когда звуки льющейся в унитаз жидкости стали нарастать, отец вырвал дверь и ударил меня по руке. Бутылка отлетела в стену и разбилась.

— Тварь, — прорычал он и вышел.

Я отступила к стене, вжалась в холодный бетон и слушала, как отец потрошит шкаф в прихожей. Он нашел последние деньги в моей куртке и ушел. В унитазе был сломан слив, из бачка постоянно лилась тонкая струя воды. Она разбавляла тишину, в которой я осталась посреди битого стекла. Осколки выставили свои зеленоватые грани над полом, словно верхушки скал над морем. Они завораживали и пугали. Босые ступни остыли, пальцы ног начинали синеть. Я медленно сползла вниз и собиралась сидеть так, пока не вернется мама. Но резко вздрогнула и схватилась за ногу: пятку проткнуло острым углом стекла. Нужно было выбираться, чтобы промыть рану, подмести пол и вынести битое стекло из дома.

На следующий день город утонул в плотном тумане, температура упала до -50°C , по радио объявили, что школы закрыты. Все сидели по домам, даже мой отец, которого, кажется, уволили. Мне было все равно, мы не разговаривали. Когда туман сошел и аэропорт снова стал принимать самолеты, вернулась мама.

Пляжная сумка монотонно гудит. Я достаю из нее телефон и долго всматриваюсь в экран. Солнечные лучи бликуют на гладкой поверхности, скрывая имя того, кто хочет меня увидеть. Я прячусь под пляжный зонтик и наконец читаю: «мама». У нас разница во времени: здесь — вечер, у нее — ночь. Почему мама звонит так поздно? Я замираю с телефоном в руках. Боюсь узнать, что отец ушел за выпивкой и не вернулся. Или что у него отказала печень, или сердце. Но еще страшнее оставить с этим всем маму одну — и я провожу пальцем вверх по экрану

— Привет! Ты чего не спишь? — Пытаюсь разглядеть, не заплаканы ли мамины глаза.
— Марина, папа посмотрел новости. У вас там ураган какой-то!

Выдыхаю. Никто не умер. Почему-то всегда, стоит нам куда-то поехать, ему попадаются сюжеты про ураганы, наводнения и всяческие апокалипсисы. Я привыкла к этому, как и к тому, что за тысячи километров от меня перед экраном телевизора продолжает спиваться мой отец, и я не в силах это изменить. В прямоугольном окне телефона появляется его лицо. Пятнадцать лет назад я уехала из дома и с тех пор вижу отца только по видеосвязи. Возможно, это единственная связь, что осталась между нами: два экрана, два лица и разговор о погоде.

— Заяц, передали, что у вас там волны. Купаться нельзя! Вы давайте с пляжа там уходите, домой шуруйте.

Отец точен в выражениях и не перебирает имена, значит трезвый. С каждым новым звонком я все меньше узнаю его с неопрятной щетиной и сухими усами. Он странно выговаривает слова, его челюсть подалась вперед и, кажется, выпала пара зубов. Единственное, что осталось прежним, — светло-карие глаза. Я пытаюсь разглядеть в них человека, которого когда-то хотела спасти, и снова не нахожу. Как и сочувствия внутри себя.

Я уверяю отца и маму, что волны на другой стороне острова, а у нас все хорошо. Меняю режим камеры и показываю море. Большая вода выдыхает и к берегу бежит мелкая рябь. Мама улыбается — ее я успокоила. А до волнения отца мне нет дела, я даже не уверена, что я в него верю. Отец по традиции говорит: «Ладно, пока, с матерью разговаривайте» — и уходит за пределы экрана. На берег выбегает дочь, хватает мокрыми руками телефон и тараторит про рыбок, про то, как они с папой добрались до подводной горы, про все, что они видели.

Я замечаю, что до сих пор держу в руках плоский камешек — он нагрелся. Я подхожу к морю и различаю фигуру мужа, она вырастает над водой, машет мне, а затем заныривает вновь. Смогу ли я когда-нибудь доплыть до своей подводной горы? Попробую, даже если придется плыть в одиночку. Я тру камешек в последний раз и кидаю в море.