Стою на сцене. Сжимаю микрофон.

Всем привет! Меня зовут Наташа. Да, и давайте сразу весь портал стереотипов про имя Наташа откроем.

Люди смеются, а я продолжаю говорить, не делая пауз. Ошибка новичка.

Давайте сразу в Турцию перееду. Турки Наташу в обиду точно не дадут.
Я думаю меня родители Наташей назвали для плана Б. Долго замуж не выходит, ты же Наташа, Кавказ ждёт, добро пожаловать.

Руки потные, я просто тараторю текст, смотрю перед собой. Кто говорил, что стендап это общение со зрителем? В моем случае стена интереснее. Или тот стул. Он хотя бы не смотрит на меня с ожиданием. Он вообще не смотрит. Он просто стул. “Успокойся”, – говорит он мне. – “Стой ровно, не шатайся. Я же стою”.
Напротив сцены на двери висит зеркало, и в нём видны только мои ноги. На самом деле вот кто спокоен. Пока всё моё тело мечется между желанием сбежать и свернуться калачиком, они уверенно держат меня на сцене.

В зале есть Наташи? Похлопайте.

В ответ — ни звука. Моё тело — опоссум. Зрители — хищник. Они пытаются меня съесть, а я на автомате продолжаю говорить свой монолог, хотя уже мертвая.

Я вообще считаю, что девушкам с именем Наташа налог на имя надо выплачивать. А двойной налог должны платить юмористы.
Ну, потому что Наташа же всегда крайняя. В любом разговоре, комедийном жанре фигурирует женщина Наташа.
Любовница? Наташа
Уборщица? Наташа
Королёва? Наташа! Ну, последнее совпало.

***
На свое первое выступление я приезжаю слишком рано, даже столы для мероприятия еще не расставили. Каждая минута тянется как час, не знаю куда себя деть. Никого нет. Иду за барную стойку.
–Можно апероль? – Я уверена, что это плохая идея, но уже не свернуть.
–У вас часто тут такое проходит? – спрашиваю у бармена, чтобы заполнить молчание.
– Раз в неделю точно, – неохотно отвечает он.
Стендап играть – это не коктейль смешать, дело посложнее, проносится у меня в голове. В стендап не играют, со стендапом выступают, глупая, тут же поправляет меня внутренний критик. Собралась выступать... Ну-ну, удачи!
Дрожащей рукой прикладываю карту, чтобы оплатить. У тебя ничего не получится слышу я от терминала. А внутри, как во время первого после пандемии концерта Hella Mega Tour. Когда Green Day вышли на сцену, толпа орала будто два года копила крик. И эту толпу я ощущаю.
Во время карантина я смотрела женский стендап. Смеялась над девушками, которые так легко рассказывали про походы к психологам, ипотеку и выгорание, отношения с бывшими и родителями и вечные “часики тикают”, превращая личные проблемы в юмор.
Именно тогда ко мне пришла в голову мысль: “А чем я хуже? Я же могу также выйти на сцену и начать смешно что-то рассказывать”. Шесть лет в КВНе, десятки игр в разных городах. Я не из тех кто долго думает, взяла телефон и написала знакомой комикессе. Попросила контакты для записи на майк. Она тут же ответила, как будто ждала моего сообщения, скинула данные. И я подала заявку.

Спасибо, что послушали.

Даю пять ведущему, спускаюсь быстро по лестнице. Желание скорее покинуть сцену и спрятаться в темном углу больше, чем стремление Фродо во “Властелине Колец” избавиться от Кольца Всевластья. Это был наш с папой любимый фильм. Только мой путь к спасению лежит не через Мордор, а через лестницу со сцены. И, спускаясь по ней, я ещё не знаю, что впереди мой худший год.

***
В Электростали. Сидим с папой на кухне. Я обращаю внимание на его темно-синие ноги.
– У тебя ноги как у мертвеца, – говорю я.
– Да, неважно себя чувствую, – его губы улыбаются, а глаза очень грустные и уставшие.
Отхлебываю чай.
– Как дела в стендапе?
– Да неплохо, хочешь видео покажу?
– Конечно!
– Кстати, кое-что о тебе.
– Ого! – довольно и гордо произносит он.

***
Слушайте, а с родителями переписываться в мессенджерах – это вообще отдельная история. Понимаете, о чем я?
У меня в семье «краткость – сестра таланта» – это к маме: «норм», «отл», «ок».
А папа у меня юморист. Смешные видео, картинки, как он думает, – это вот к нему. На днях спрашивает у меня: «Дочь, привет! Как у тебя дела?»
Я отвечаю: «Да нормально, вот под дождь попала, промокла вся».
Он: «Вся вся вся??»
Ну, я же дочь юмориста, отвечаю: «Да да да».
Он: «Гуси гуси?»
Я: «Мяу мяу мяу».
Он: «Кто-то сказал гав?»
Я говорю: «Пап, мне кажется, мы еб*нутые».
Он говорит: «Согласен, но говори за себя» — и танцующий смайл мне присылает. «Кстати, тебе прив от мамы».
После выступления пишу папе: «Пап, монолог про тебя зашёл, люди смеялись».
Он мне отвечает: «Сам зашёл??»
Я просто отправила ему улыбающийся смайлик. Лучшего ответа на эту переписку, считаю, не найти.

***
С самого утра внутренняя тревожность, как будто в животе туго сжался клубок. Наверное, из-за того, что скоро выступать, да еще с новым монологом. Захожу в «копирку» распечатать текст – с ним выступать гораздо удобнее, чем с телефоном. Встаю в очередь. Впереди мужчина печатает визитки для похоронного бюро. Они тёмные и мрачные.
– Слишком траурно, – говорит он оператору. – Давайте заменим черный цвет.
Консультант молча кивает, двигает мышкой, что-то кликает. Мужчина тычет пальцем в экран: “Вот этот серый лучше…или нет”. Я смотрю на эти идеальные визитки для горя и думаю, как странно – в таком деле, где всё предопределено, кто-то ещё пытается требовать оригинальное.
– Могу добавить золотую рамку, – устало предлагает консультант.
Мужчина замирает. Обдумывает. Серьёзность его лица говорит о том, что золото – это, кажется, то самое.
Опаздываю.


***
Я дома, на кухне. Звонок от мамы. Говорит спокойно: “Отца в больницу забрали, приступ. Ничего серьезного”. Задеваю розовую термокружку. С грохотом она падает на пол. Долго смотрю на нее. Замечаю маленькие синие узоры. Никогда не видела. Похожи на морозные, которые бывают на окне в сильный холод. Замираю на какое-то время. Поднимаю кружку и ставлю на стол.


***
Звонок от брата. Странно, он так поздно обычно не звонит. Поднимаю трубку, слышу невнятные всхлипы, как будто плачет. Что-то говорит, не понимаю. Наташ, папа умер. Поняла с первого раза, но переспрашиваю. “Папа умер”, – повторяет он. Успокаиваю брата. Мой голос звучит так спокойно, будто это не со мной. “Мама не хотела набирать, не смогла бы тебе сообщить”. “В больнице умер”, – добавляет он, будто это важно. Будто место что-то меняет. “Собираюсь и выезжаю”,  – говорю спокойно, как будто ничего не случилось. Кладу трубку.
Сажусь на кровать. Замираю. Обнимаю себя и тихо качаюсь из стороны в сторону, как маятник, который отмеряет боль.
Тело тяжелое, как мешок с песком.
Начинаю кричать и плакать одновременно. Пытаюсь обнять себя еще крепче. Как будто это должно помочь. Я – это крик. Уже не понимаю, кричу ли я до сих пор или это эхо бьётся о стены, как пойманная в ловушку птица. В какой-то момент звук резко обрывается.
Наступает тишина.
Птица умерла.

***
Стою в черном платье на кладбище. Погода как в кино, когда кто-то умирает: слякоть, темное небо, накрапывает мелкий, неприятный дождь. Какая ирония. Здесь поработал очень плохой режиссер и очень хороший реквизитор. Почему мне не сказали про художественный замысел? Кому этот фильм вообще нужен? Кто будет его смотреть? Кому сдался этот дешёвый трагизм?
Ждем, пока привезут папу. Нас немного.
Моя школьная подруга приехала вместе со мной. Просто сказала, что приедет. Просто стоит рядом. Спасибо ей за это.
Хочу в туалет. Интересно на кладбище есть туалет?

На этом кладбище не было туалета.
Там видимо для живых вообще ничего не предусмотрено.
А я очень сильно хотела в туалет. Окружающие люди не понимали, почему я сильно плачу и немножко пританцовываю.
Можно было бы наушники надеть. Извините, конечно. Похороны похоронами, но новый альбом Канье Уэста сам себя не послушает.

Приехала машина.
Открывают.
Просто закрытый гроб. Гроб. Закрытый.
В церковь на отпевание не поехала. Не смогла. Хотела запомнить отца живым — каким я его видела в последний раз. Именно в  последнюю встречу я его поцеловала. До этого никогда так не делала, мы не были такими. Не обнимались просто так, не целовались при встречах. Как будто папа всегда боялся дотронуться, а мне и так было нормально.
А тогда я обняла и поцеловала. Порыв души или чья-то подсказка?
Кидаю зачем то горсть земли на гроб. Отхожу. Смотрю как закапывают.
Взяла маму за руку. Ее рука холодная, свою совсем не чувствую. Смотрю в сырую землю.
Зачем я надела это дурацкое черное платье?
Хочу в туалет.


Потом как выяснилось на кладбище был туалет. Но он находился в поминальном кафе. Я туда самая первая бежала, как будто это моя любимая часть похорон. Обожаю кутью…и компот из сухофруктов.
Если что, в итоге всё нормально закончилось. Я добралась до туалета, но самое обидное, что я перехотела. Стою посередине туалета и понимаю, что не хочу.
А просто хочу переодеться в чистую и сухую одежду.
Спасибо, что послушали…

После похорон, вечером сижу одна в своей комнате.
Смотрю на картину, которую вешал папа. На шкаф, который собирал папа. На кровать, которую чинил мой папа. Вся комната собрана его руками. Раньше вообще об этом не думала.
Кажется, что сейчас он постучит в дверь и предложит поиграть в карты или посмотреть фильм.
Но никто не стучит.
Беру в руки телефон и открываю заметки. Свет бьет в опухшие от слез глаза.
Начинаю писать. Писать шутки.

***
После смерти папы я ещё год выходила на сцену к микрофону, чтобы выступать со стендапом.  Ещё год выходила на сцену к микрофону, чтобы вести стендап. А потом начала помогать начинающим комикам, тем, кто впервые сжимает микрофон мокрыми ладонями. Тем, для кого внутренняя боль превращается в смех зрителя и выдох.
Теперь я за кулисами.
Тут слышно, как смеётся зал. Просто с другой стороны.
Спасибо, что послушали.